Интервью о монашестве

Дерзнуть на большее. Игумен Михаил (Семёнов) о пути в монастырь и о монашестве

Наверное, так случалось в былые времена: человек узнавал о духовной жизни, о том, что есть монастыри, где иноки всецело служат одному только Богу…, недолго думая, собирал нехитрую котомку вещей и уходил в ту обитель, куда направляли его стопы и Промысл. Оказывается, вот такие же бесхитростные истории случаются и в наши дни.  О том, как связано послушание с любовью, как возможно выстроить монастырь на пустом месте, почему старцы — не волшебники и отчего монах никогда не оправдывается, говорим с наместником монастыря «Спаса Нерукотворного пустынь» села Клыково игуменом Михаилом (Семёновым).

Место, где Бог ближе 

— Отец Михаил, это же страшное дело для мирянина — бросить «жизнь» и уйти в монастырь! Что-то должно быть такое, что выталкивает из мира? 

— Все, что полноценно совершается, совершается ради любви. Как бы поступили сейчас современные жены на месте жен декабристов? Ехать куда-то в Сибирь за какими-то мужиками, которые неизвестно когда вернутся? Современная женщина развелась бы и вышла замуж за успешного человека, не связанного с тюрьмой, с криминалом, с преступлением против государства. Но жены декабристов, небедные светские дамы, поехали в ссылку, в Сибирь, не в лучшие условия, ни на что не рассчитывая, только потому, что любили своих мужей. Так и в христианстве, в монашестве: все, что делается, делается из любви к Богу. Никакого другого смысла это не имеет. Это не угождение самолюбию, не угождение тщеславию. Просто современный человек все оценивает с точки зрения угождения себе. И о монастыре он думает: «Стоп, а зачем мне это? А в чем выгода, а что мне за интерес, а что я от этого получу?» Но причем здесь выгода?.. Если человек достигает какой-то степени любви, он хочет оказаться с любимым человеком. Такова для христианина любовь к Богу. Человек способен всего достичь в миру: и деньги он сможет заработать, и добрым семьянином стать. Но он к Богу стремится, он стремится к тому, чтобы этой любви ничто не мешало, чтобы ничего не стояло между ним и Богом. А можно ли найти для этого место лучшее, чем монастырь? Монастырь и есть такое место — здесь люди живут только этим.

— В какой момент Вы это поняли для себя? Вы родились в семье верующих людей?
— Да, в нашей семье атеистов не было. Но религиозная информация в стране была нулевая, и люди, естественно, не могли почерпнуть глубокого знания Православия — литературы просто не было. Дома было Евангелие — я помню, мама купила его в каком-то храме за 100 брежневских рублей и хранила как драгоценность на самом почетном месте, заворачивая в полотенце, и читала только стоя, держа на этом полотенце. Иметь Евангелие уже было достижением! Соответственно, в таких условиях, какие мог человек понять истины? Да самые простые. Было простое понимание веры. Я никогда не был ни атеистом, ни сомневающимся, был верующим в меру вот такого своего бесхитростного понимания.

— И ведь могли и остаться таким, «верующим в меру»? 
— Нет, я этого не хотел. Меня с самых ранних лет интересовала другая жизнь, за фасадом этой, привычной, комфортной. С детства из рассказов бабушки я твердо знал, что нас всех ждет будущая жизнь, что она такая же полноценная, как эта, только — бесконечная. Я не разуверился в этом, когда вырос. И, согласитесь, если человек не дурак и понимает, что эта земная жизнь закончится, что ему предстоит жизнь другая, бесконечная, то ему хочется узнать, как в нее попасть, правда? Как псалмопевец говорит: «Скажи ми, Господи, кончину мою и число дней моих, кое есть, да разумею, что лишаюся аз?» (Пс. 38:5). Меня это всегда волновало. И я тогда, в юности, понимая, что повседневная жизнь человека так или иначе всегда связана с грехом, решил для себя: ладно, сейчас живу, как получается, если нет возможности не грешить и жить по-другому, а в конце жизни пойду сторожем жить при храме, служа только Богу. Чтобы спастись. Вот такие наивные мысли были! Я ведь даже не знал, что есть монастыри, что можно жить полноценной духовной жизнью. И когда узнал, то недолго думал о том, какой путь мне выбрать.

— Во времена вашей юности действующие монастыри можно было перечесть по пальцамОткуда вы узнали о них? 
— Из книг. Это был 1991 год, стала появляться православная литература, я начал читать, читал очень много, изучал ранее совершенно мне неведомые произведения святых отцов. Все это очень глубоко меня тронуло. Я был возмущен тем, что от нас это богатство скрывали. Быть верующим или не быть — это выбор самого человека. А у нас отнимали саму возможность этого выбора.

— Уверовали и сразу ушли в монастырь?
— Ну да. Воцерковился, скорее, потому что верующим был всегда.

— А как Ваши родители отнеслись к уходу в монастырь? Они не хотели вас женить?
— Хотели.

— Значит, Вы их не послушали? 
— Нет, почему же. Прежде чем что-то сделать, я объявил им свое решение. Это был период осмысления: они попытались проверить надежность моих желаний, а потом с этим согласились, благословили. Так что в монастырь я ушел не самовольно.

 А если бы не благословили? 
— Если бы не благословили, наверное, не стал бы перечить. У меня с родителями были очень хорошие отношения, и я рассчитывал на то, что меня поймут. И меня поняли. Впоследствии и отец, и мать приняли монашеский постриг: моя мама сейчас монахиня в Шамордино, а папа, монах Ефрем, закончил свои дни здесь, в Клыковском монастыре.

Билет в одну сторону 

 

— Первый ваш монастырь — Оптина пустынь? 

— Это интересно получилось. Я про Оптину ничего не знал, в миру был Сергием, и мой святой — Сергий Радонежский. Я прочел его житие, меня оно потрясло, и я уехал в Троице-Сергиеву Лавру, чтобы там остаться. Но, по наивности своей, не взял с собой паспорта, подумал: а зачем монаху паспорт? Тогда были времена, когда можно было по всей стране ездить без документов, при покупке билета они были не нужны, никто у тебя их не требовал. И я поехал без паспорта. Приезжаю в Лавру, а меня спрашивают: «А паспорт? Мы без паспорта не берем!» Я сказал, что назад уже не вернусь. Решил ведь уже для себя, что только в одну сторону еду, при любых условиях. Я тогда был с одним священником, и он мне и говорит: «Езжай в Оптину пустынь». В Оптиной отнеслись более снисходительно, и я там остался. Я приехал туда в 1992-м, как раз на праздник преподобного Амвросия Оптинского, 23 октября, а через год, 15 августа 1993-го, я уже был в Клыково.

— А почему так быстро уехали из Оптиной? 
— Мы пошли сюда по благословению, строить клыковский монастырь. Исторически на этом месте никогда не было обители, только сельский храм. Здесь тогда вообще ничего не было, только разрушенный храм и один домик — бывший дом священника. Но его нет сейчас — сгорел.

— Сложно было, наверное? Сколько вас было? 
— Конечно, на пустом месте было непросто, но по молодости мы не думали об этом. Из Оптиной нас пришло семеро трудников, без подрясников еще. Было огромное желание жить, молиться отдельно от мира. Два года мы просто выживали. Денег не было, ничего не было, жили в полной скудости, только милостью Божией. Бывало, не знали, что завтра есть будем. А еще ведь надо было и храм восстанавливать, притом что средств на ремонт не было никаких, ни копейки. И мы поехали просить молитв схимонахини Сепфоры…

Как брать благословение у женщины? 
— Схимонахиня Сепфора ждала нас. Оказалось, что в 1993 году, когда матушка молилась о том, чтобы Божия Матерь указала ей, где окончить дни жизни, Царица Небесная ей явилась и сказала: «Жди, за тобой приедут из Клыково священники». И она ждала два года. Сначала забрать ее было просто некуда. Мы сами в очень плохих условиях здесь жили, строили домик, и, когда встретились с ней в 1995 году, он был наполовину готов. Матушка начала торопить: «Давайте быстрее стройте, я буду с вами жить». Мы как могли этот дом доделали и перед Рождеством 1996 года ее сюда привезли…

— А как Вы познакомились со схимонахиней Сепфорой? 
— Познакомился я с ней в Оптиной пустыни. Прожил я там месяц и вот однажды слышу, что приехала какая-то старица и все о ней высокого мнения — и духовная, и прозорливая, и великая молитвенница… Естественно, все ринулись к ней: многие из нас только начинали религиозную жизнь, у всех была масса вопросов. Ну и я пошел. Мне говорят: «Да ты что, забудь, там игумены в очереди стоят, а тебе-то куда?» В первый вечер я к ней не попал и как-то успокоился — нет так нет. А на следующий день выхожу из Введенского храма, и мне какой-то трудник говорит: «Смотри, матушку ведут. Пойдем, благословение возьмем!» Я думаю: как у женщины брать благословение, что это еще такое? Но потом смотрю, она троеперстием четким крестит всех. Подхожу — она меня крестит и спрашивает: «Ты кто?» Я говорю: «Сергий». Она, удивленно так: «А что ты здесь делаешь?» Говорю: «Тружусь в экономском отделе, отцам помогаю». Она замолчала, а потом говорит: «А ведь нам вместе с тобой жить». А келейница мне шепчет: «Слушай, слушай, что матушка тебе говорит, она старица!» Мы постояли, помолчали, потом матушка Сепфора меня по плечу хлопает: «Ну, бегай, бегай пока!» Я, конечно, ушел в недоумении: где это мы будем с ней жить? Потом просто выбросил это из головы. Вспомнил я этот разговор, только когда мы матушку сюда привезли, в Клыково. В нашем монастыре она и прожила до самой своей смерти.
Мы сами ничего не делаем, чтобы как-то «рекламировать» схимонахиню Сепфору. Все происходит само собой. Ее знают, и она реально помогает людям. Мне рассказывали, что она, например, во время операции стояла рядом с одной женщиной…

— А нет ли некоторой духовной опасности в том, что люди едут в монастырь, к мощам, помолиться у могилки старца не потому, что ищут Бога, а ради разрешения каких-то своих житейских проблем? 
— Да, часто люди плохо понимают Бога, но столкновение с явным проявлением чуда отдельно взятого святого укрепляет веру человека. Дальше Бог ждет от человека дел. Но чтобы разжечь в нем огонек, нужно иногда какое-то чудо — и вот человеку хватает ума обратиться к какому-то святому, помолиться, и оно происходит. Появляется толчок, от которого человек начинает духовные шаги. Второй и третий раз можно и не получить такого «аванса» — Бога не обманешь.

— А у Вас такой точки отсчета не было? 
— Я не искал чуда, и цели что-то вымолить не стояло. Просто жил с мыслью о том, чтобы Господь сформировал то, что мне надо. Единственное желание было — пообщаться с людьми святой жизни. И в этом Господь мне помог: я знал многих старцев.

 

Почему старцы — не волшебники

— Мирские люди, увы, видят в старцах волшебников, потому что всегда хотят быстрого разрешения своих проблем и, когда приходят к ним, часто вообще не знают, чего хотят. Просто идут и идут — на общей волне шума. «А ты был у старца? А он тебе что-нибудь сказал?» Понимаете? Господь дает старцам дар — как правило, это дар прозорливости, откровения. И важно понимать, что это откровение старец не от себя говорит: он говорит то, что Господь ему открывает для каждого конкретного человека.

Когда я стал общаться со схимонахиней Сепфорой, она мне сразу напрямик открыла свой дар, чтобы я уже не сомневался и не думал, что она просто бабулька в апостольнике. Сказала: «Я тебе не кукла говорящая. Если ты от меня что-то хочешь услышать, ты накануне помолись Господу, Божьей Матери, попроси, чтоб Господь открыл. И когда приедешь, то я тебе скажу, что надо». После этих слов я никогда не задавал ей вопросов. То есть накануне приезда молился, просил откровения, приезжал, садился перед ней — и она мне говорила то, что я хотел услышать, ничего не спрашивая. Это есть тот дар, которым Господь через старцев дает нам откровения, вразумления.

Но если Господь знает, что человеку это откровение не нужно, то Он это старцу не откроет. И старец будет говорить с тобой, как обычный человек, рассуждая и давая советы. К отцу Илию приезжают: «Батюшка! А каким металлом крышу крыть — таким-то или таким-то?» Что это? Должно быть откровение Божие, каким металлом покрыть крышу? И батюшка говорит: «Возьми такой вот или такой». Просто советует. «А у тебя сколько денег? Тебе на медь хватит?» — «Нет, не хватит». — «Ну и покрывай оцинковкой!» Это и дураку понятно. Любой опытный прораб тебе в сто раз лучше посоветует, как специалист.

Есть ситуации, когда человек действительно остро нуждается в каком-то откровении жизненного пути. Он просто не может принять самостоятельного решения, не понимает, как ему поступить, для него многое неочевидно. Тогда нужен старец. И, конечно, не факт, что человеку понравится совет старца и он ему последует. Сейчас очень часто пытаются убедить старца, чтобы он благословил так, как «надо». Поэтому люди по нескольку раз приходят, берут благословение, уговаривают старца. И если убедили и он дал согласие, то люди считают это волей Божией. Ничего подобного. Воля Бога — это когда ты услышал то, о чем не подразумевал. А если ты просто старца уговариваешь: «Батюшка, да нет, вы не понимаете… У меня такие обстоятельства… Мне очень надо…», и старец говорит: «Ну, Бог благословит!» Это что, благословение Божие? Конечно, нет!

— Отец Михаил, а способен ли человек расслышать свое призвание, в частности о монашеском или семейном пути? Христианин это слышит сам или ему кто-то подсказывает? 
— А вот вы, Юля, кто по профессии?

— Журналист, редактор. 
— И вы сразу стали заниматься обработкой статей? Или кто-то подсказывал?

— Конечно, подсказывали. 
— А в духовной жизни разве не нужны советчики? Когда человек духовно возрастает и обретает какой-то опыт, ему нужен духовный наставник — его обычно называют духовником.

Но надо понимать, что духовник — это не просто первый попавшийся священник, который носит крест и епитрахиль с поручами. Духовник — это человек, достигший духовного возраста. Есть как бы три духовных возраста: младенческий, юношеский и старческий. Если человек находится в младенческом духовном возрасте, даже если он священник, он не имеет права быть духовником. Он может исповедовать, но духовные советы давать он не имеет права. Он в таком же духовном возрасте, как и вы.

Соответственно, если вы найдете себе наставника духовно неопытного, то введете друг друга в заблуждение. Вы будете растить в нем его тщеславие, а он будет вещать вам от себя вымышленные истины. Если духовник прошел духовный путь, он еще не является старцем, у него нет духовных даров, но у него уже есть свой ценный духовный опыт и он может делиться с вами советами, исходя из него.

— У вас был такой наставник? 
— Я общался с отцом Илием, матушкой Сепфорой. Я старался делать все безукоризненно, старался жить по послушанию.

— Послушание — страшное для мирян слово. Это полный отказ от своих мыслей? 
— А выполнение обязанности перед родителями — это разве не послушание?

— Но одно дело, когда речь идет о ребенке, а когда человек уже взрослый… можно и своей головой подумать, разве нет? 
— А как же почитание родителей? Вот тебе сорок лет, а маме шестьдесят, и она говорит: «Сделай так!» Что ты будешь делать? Послушание и воспитывается для того, чтобы человек научился поступать по любви к кому-то. Не потому, что тебе так хочется, а по любви. Вот если тебе не хочется делать, что придумал твой муж, но ты его так любишь, что не можешь не сделать. В монастырской жизни мы стараемся выстраивать такие же отношения — это основное, на этом все держится. Люди почему-то забыли о любви. А ведь ты маму из любви будешь слушаться и в 40 лет, и в 60. Никакого другого логического объяснения здесь нет.

 

Жизнь с ограничителем скорости 

— Греческое слово «монах», monos, переводится как «один». И человек, вступая на этот путь, должен привыкнуть к мысли, что все люди для него на самом деле исчезают? 

— Нет. Здесь речь идет не об исчезновении, а об осознании единства с Богом. В одном из псалмов сказано: «Не надейтесь на князи, на сыны человеческие, в них же несть спасения». Речь идет о том, что монах выстраивает личные отношения с Богом и старается приближаться к Нему, несмотря на то, что он живет в общинной среде, в монастыре, где есть внешнее управление и послушания. Внутреннюю жизнь он выстраивает только с Богом, потому и идет речь об одиночестве. Ты один с Богом.

— Неужели нельзя устроить внутреннюю жизнь с Богом, живя в миру? 
— Можно. Но почему создавались и создаются монастыри? Чтобы можно было уйти от соблазнов. Такое ощущение, что людям в миру кто-то сломал самоограничитель. Раньше на машинах стоял ограничитель скорости, чтобы машина раньше времени не поломалась. В миру такого нравственного ограничителя не существует: мы как будто можем все себе позволить, нас никто не приковывает цепями… Но ведь должен работать ограничитель совести, дозволенности. И в монастыре он срабатывает.

— А разве он не срабатывает у верующего, церковного человека? 

— Должен срабатывать, но у нас есть органы — слух, зрение… — через которые вольно-невольно приходят искушения. Мы их принимаем и начинаем в себе культивировать.

Человек, живущий в миру, так или иначе соприкасается с неполезными для него действиями или информацией. Это не проходит бесследно, это все равно оседает в нем, накапливается. И человек не может жить в полной внутренней чистоте.

— Монастырь ограждает от этого? 
— Монастырь создает условия, где какие-то вещи неприемлемы. Монахи пользуются компьютерами, могут и новости смотреть, и фильмы, но это в рамках дозволенного.

Монах не оправдывается 

— Допустим, человек хочет быть трудником, послушником. Можно ли сказать сразу, что в нем такого должно быть, чтобы он остался в монастыре? 

— Да по глазам можно определить! Это зеркало души, там все написано. Раньше я не разбирался в этом, а сейчас с первого взгляда могу определить психически нездорового человека.

— То есть вы не всех приходящих принимаете? 
— Сейчас есть некоторые жесткие критерии, потому что от бывших заключенных, например, никакого результата нет… Наркоманы — с ними тоже сложно, они очень часто просто ничего не хотят.

— Зачем же приходят? 
— Бывает, что жить негде, кушать нечего или кто-то думает, что в монастыре с ним чудо произойдет. С кем-то оно в самом деле происходит, но чаще всего через какое-то время человек возвращается на свою стезю. Очень мало таких людей, кто полноценно восстанавливается после наркомании. Монастырь не ограждает человека от этой болезни. Плюс здесь начинается духовная борьба: враг ведь тоже работает…

— Говорят, в монастыре духовная борьба тяжелее, чем в миру? Почему так происходит? Монах ведь, казалось бы, от всех соблазнов мира убежал? 

— Если бы у нас не было органов чувств, у врага было бы меньше возможности человека искушать. Наши органы чувств — наши слабые места, через которые он может действовать.

Братия исповедается достаточно часто (не каждый день — раз в два дня или раз в неделю), чтобы очиститься, освободиться от грехов, происшедших накануне. Таким образом человек стремится сохранить себя во внешней чистоте.

Но страсти-то остаются, и враг прекрасно знает, у кого какие слабости. Для того чтобы человека сбить с пути, враг усиливает эти внутренние страсти. Человеку приходится крайне воздержанно себя вести, чтобы не поддаться на такие соблазны. Мысли-то не выключишь — это не радио. В монастыре настоящая борьба происходит на уровне мысли. Воображение тоже не выключишь, воспоминание о старых грехах остается. Человек в монастыре начинает видеть себя более тонко и более реально себя оценивать.

В миру так: есть грехи — ну и ладно, есть слабости — и есть слабости. «Я же хороший человек при этом. Деньги даю? Даю! В храм хожу? Хожу!» Мини-фарисейская жизнь. А монах старается не оправдываться, а сконцентрироваться, собраться, чтобы уберечь себя от искушений. Это не так просто.

Дерзнуть на большее 

— Разве Господь «мечтает» о том, чтобы как-то ограничить человека? Вовсе нет. Бог из любви хотел бы каждому дать то, о чем тот и мечтать не смеет. Есть Промысл Божий лично о каждом. Но ты должен его искать, понять, чего Господь ждет лично от тебя.

Ты можешь этого не делать и поступать, как тебе захочется — ты свободен, и Господь на твою свободу не претендует. Верно говорят, что Бог не спасает нас, если мы сами этого не хотим.

Но в таком случае ты рискуешь так никогда не понять и не осознать, что ты живешь лишь в меру удовлетворения своих желаний. А ведь у тебя здесь, на земле, есть возможность, которую никто не отнимает — ты можешь возжелать большего, дерзнуть на большее.

— Всегда ли человека в монастырь приводит желание угодить Богу? 

— Крайнее желание угодить Богу. Человек всего может достичь в миру: и деньги сможет заработать, и семью содержать. Но он к Богу стремится. Иначе в монастырь и не приходят.